Не следует думать, однако, что все идет только от безусловно особой талантливости Каспаряна, как этюдиста. Здесь и его незаурядная практическая сила, и блестящая этюдная эрудиция, и самый главный компонент — огромный труд.
Мучительно долго шел Каспарян к этому этюду. Одна за другой рушились эфемерно красивые позиции. В статье в английском журнале «EG» (1966) Каспарян указал, что в процессе поиска перебрал восемнадцать (!) только основных схем, пока не нашел истинной. И, самое важное, не довольствовался достигнутым, продолжил искания. И родился, по словам тонкого ценителя нашего искусства А.С. Гурвича, «этюд-событие»! Некоторые критики корили Каспаряна за исключительную трудность этюда. С этим решительно нельзя согласиться! Ведь трудность эта не аналитическая, путанная из-за обилия посторонних идее вариантов. Эта трудность как раз идейная, трудность «борьбы планов».И все же кое в чем критики оказались правы: благополучно отведя еще на заре творчества свой этюдный корабль от Сциллы конструктивизма, Каспарян оказался в опасной близости к Харибде аналитичности.
Уфф… Но почему такое тягостное впечатление?«Каким должен быть шахматный этюд? Прежде всего красивым и четким, с предельно чисто выраженной идеей, с разумным числом второстепенных вариантов. А то ведь как бывает? Решаешь, находишь авторский замысел — эффектный, красивый. Вдруг замечаешь посторонний ход и анализируешь, анализируешь, пока достигнешь ясности. А красота куда-то уплыла…» — так выразил свое мнение несколько лет назад один из победителей нашего конкурса решений. Грех не прислушиваться к той аудитории, для которой этюды и составляются.
В 50-х годах у Гурвича была полемическая переписка с Каспаряном именно насчет чрезмерной аналитичности некоторых его этюдов. Это ли, собственное ли критическое переосмысление творческих установок, но Каспарян решительно «выпрямился»!
А не мал ли этот этюд для такого мастера, как Каспарян? По этому по воду Каспарян пишет: «Наряду с крупномасштабными этюдами я ценю и «короткометражки». Самостоятельное решение этих маленьких этюдов может доставить не меньшее удовольствие, чем разбор решения крупномасштабных» («Этюды», 1972). Но тут же продолжает: «Должен все же признаться, что короткометражек у меня немного. Я всегда тяготел к этюдам глубокого и острого содержания при простых построениях». Глубокое и острое содержание — простое построение. Не противоречивые ли требования? Уже приведенные этюды свидетельствуют, что нет. Но парадоксальные безусловно! Какой же секрет разрешает парадокс? Этюд, потрясающий властью над доской, покоряющий утонченной графикой, впечатляющий удивительной координацией всех без исключения фигур. Координация сил — вот ключ к отмеченному парадоксу! Именно максимальная координированность позволяет сочетать, казалось, несочетаемое: простоту и естественность позиции с глубиной и остротой идеи и борьбы.Вот мы и пришли к тому общему, что характерно и для хорошей практической игры, и для хорошей шахматной композиции. Именно предельная координация сил, непрерывное наращивание коэффициентов полезного действия каждой фигуры в отдельности и всех вместе отличают гроссмейстерский почерк и шахматиста-практика и составителя-композитора. И тому и другому приходится возможно глубже проникать в суть конфликта «белые против черных», изыскивать тонкие позиционные нюансы и яркие комбинационные эффекты.
Отдельные находки кочуют то из партии в композицию, то из композиции в партию таких примеров предостаточно. Обогащаются обе стороны: точнее, изящней становится игра, естественней, эстетичнее — этюды.
Предметы оказались разными и одинаковыми, существующими сами по себе и в единении. Двумя гранями удивительных Шахмат!