Нам кажется очень важным заострить внимание знатоков и любителей шахматного этюда на этом вопросе, который, как и вопрос о синтезах, никогда еще не обсуждался и ставится здесь впервые. Причем спор будет особенно плодотворен, если мы будем сопоставлять наиболее совершенные произведения обоих видов.
Речь идет не столько о разнохарактерных этюдах (побольше бы хороших и разных!), сколько разных тенденциях, разных взглядах на пути развития этюда, из которых один открывает для шахматной композиции безграничные творческие просторы и включает в себя все виды шахматных комбинаций, в том числе и геометрически эффектные, а другой, как и все слишком специфическое, может только сужать перспективы.
Вот два этюда, великолепно представляющие эти две тенденции, причем любопытно, что, несмотря на их принципиальное различие, второй родился в недрах первого.
Этюд Г. Каспаряна №67 произвел сильное впечатление на любителей шахматного искусства, и слава его сразу вышла за пределы узкого композиторского цеха.
Замечательная позиция, замечательный этюд! Обе стороны играют умно, тонко, блестяще на всех стадиях борьбы. Особенно сильное впечатление производит глубокая идея, которая приносит белым победу: с помощью искусно созданного цугцванга они переключают прямую (статическую) взаимозащиту своих фигур на косвенную (динамическую) и таким образом добиваются счастливой развязки туго затянувшегося и, казалось бы, мертвого узла.Дальнейший анализ этюда Г. Каспаряна показал, что в нем кроется еще один красивый комбинационный маневр с систематическим движением фигур.
Опять-таки, выхватив из богатого содержательной борьбой этюда один «систематический» момент, В. Корольков и М. Либуркин загорелись желанием сделать его центральной идеей, исчерпывающей как себя, так и все содержание этюда тройным повтором конфигурации. И, как пишет В. Корольков, «в результате напряженной, почти двухлетней работы двух этюдистов» появилась позиция №68.Сопоставление композиции В. Королькова и М. Либуркина с этюдом Г. Каспаряна имеет, как мы уже говорили, принципиальное значение. Разве не бросается в глаза та существенная разница между этими произведениями, которую мы объяснили понятиями: картина и орнамент? Не ясно ли, что в первом нас захватывает событие, насыщенное острой и содержательной борьбой, а во втором мы только любуемся «красивым узором фигур, повторяющимся с геометрической четкостью»?
Может ли автоматическая динамика коллективной композиции идти в какое-либо сравнение с полной глубокого значения подвижностью фигур в этюде Г. Каспаряна?
Нам могут сказать: эти два этюда различны по задачам, которые ставили себе авторы, и каждый из них хорош в своем роде. Сравнение их неправомерно.
Отвлеченно говоря, это возражение справедливо, и мы не стали бы их сопоставлять, если бы у нас не было теоретических и судейских попыток объявить сложномеханистический этюд вершиной современного этюдного искусства и главным направлением его дальнейшего развития.
Вот вывод, к какому пришел В. Корольков в своем трехгодичном обзоре «Советский шахматный этюд» (сборник «Шахматы за 1947—1949 годы»): «В лучших этюдах последних лет борьба усложняется — в нее вовлекается все большее количество фигур, вступающих между собой в сложные взаимоотношения». В конце статьи автор снова подчеркивает «принцип повтора» и «увеличения количества борющихся сил» в числе признаков, отличающих «передовые творческие тенденции» в развитии современного советского этюда.
Не этому ли взгляду обязаны мы тем, что на первенстве СССР этюд №68 занял первое место, оттеснив на второе выдающееся произведение Г. Каспаряна №69.
Колоссальное произведение! Сколько мыслей! Стратегический план белых, поразительно эффектный контрплан черных и тончайший контрплан белых, направляющий борьбу в новую сторону и ломающий патовое построение, которое, казалось бы, возникает с железной, неотразимой логикой, — какое глубокое подводное течение определяет всю видимую борьбу в этом этюде!А между тем этому этюду, в котором все в глубине, судьи предпочли этюд, в котором все на поверхности. Этюд-событие по непонятным причинам должен был уступить первенство этюду-сенсации. Этот факт выходит за пределы вопроса о важности справедливых судейских решений в каждом отдельном случае. Такое соревнование, как первенство СССР, должно всегда играть серьезную направляющую роль в деле дальнейшего развития нашего искусства. Все этюдисты, в том числе и пристрастные к формальным идеям, сразу почувствовали и отметили, что этюд Г. Каспаряна открывает перед композиторами широкие творческие перспективы. Всеобщее признание новаторского значения этого этюда является великолепным заключением многолетней борьбы взглядов, вкусов и творческих направлений в области шахматного этюда.
Хочется со всей силой подчеркнуть, что новым словом оказался этюд, кончающийся простым выигрышем фигуры. Вы не видите здесь ни сложных систематических движений, ни поразительной позиционной ничьей, ни великолепных, невероятных вариаций с эхо-звучаниями и всевозможными другими перекличками. Мы вовсе не высказываемся этим против разных неожиданных эффектов, безусловно украшающих этюд. Больше того, для нас ясно, что без наличия неожиданного великолепного пата в контрплане черных этюд Г. Каспаряна потерял бы в значительной мере свою красоту и силу. Но наличие простого финала в этюде, большое новаторское значение которого, тем не менее, ни от кого не ускользает, с особой резкостью подчеркивает ту истину, что новое в нашем искусстве может заключаться только в богатстве игры. Именно обоюдосторонним богатством игры, острой и дальновидной борьбой оригинальных планов, изобилующей красивыми тактическими моментами, борьбой идей с максимальным проявлением всех возможностей участвующих в сражении фигур – вот чем поразил нас этюд Г. Каспаряна. Он глубже, тоньше, изящнее, остроумнее других. Вот почему он оказался впереди всех и всяческих претенциозно-новаторских заявок и открыл перед этюдной композицией новые горизонты.
А какие перспективы открывают перед нами те «передовые творческие тенденции», которые высшее искусство сводят к беспрерывному увеличению числа повторов и количества фигур, участвующих в систематическом движении? Чего ждать от дальнейшего развития на этом пути? Какой идеал мерещится впереди сторонникам этого направления? Не систематическое ли движение, в котором не 5, а 10 фигур будут чертить сложный узор, пока не упрутся в край доски?
Конечно, нельзя требовать от этюдиста, чтобы он никогда не увлекался подобными замыслами. Чисто внешние графические эффекты могут, как мы уже говорили, приятно поразить, порадовать глаз своими симметричными узорами, и они законно занимают свое место в шахматной композиции. Но стоит только объявить это направление ведущим, стоит только начать усердно его культивировать и возвеличивать как передовую тенденцию,— и вся шахматная композиция в целом рискует упереться в край доски, зайти в тупик.
Такой путь «развития» этюдного искусства ведет нас к идейному и художественному регрессу под прикрытием арифметической прогрессии. Это — путь к этюдам без королей, путь к полной потере общего языка между композиторами и широкими кругами шахматистов. В конечном итоге этот бесперспективный путь ведет этюдную композицию к разрыву не только с шахматной партией, но и с шахматной поэзией, то есть к разрыву с самой собой. Сущность этой «передовой творческой тенденции» сводится к переводу этюдной композиции из области искусства в область механики. Симптоматична сама терминология этого перехода: «сложное содержание», «сложные взаимодействия», «сложные мотивировки». Это — цель. А средства — совершенная техника, совершенный анализ. Словно речь идет о конструировании сложных машин. Никаких эстетических критериев. Ни звука о таланте, оригинальности, красоте в шахматной композиции, о глубоких и содержательных сюжетах захватывающих интеллектуальных битв.
Однако, противопоставляя «сложномеханистическому» направлению этюд Г. Каспаряна, несомненно, знаменующий собой новый заметный скачок в развитии нашего искусства, мы обязаны указать на одну его особенность, которая должна быть рассмотрена критически, раз главным признаком дальнейшего расцвета этюдного искусства мы считаем привлечение к нему как можно более широких масс квалифицированных шахматистов. Этюд Г. Каспаряна чрезвычайно труден для решения. Вероятно, мы не ошибемся, если скажем, что вряд ли кто-нибудь из шахматистов смог бы самостоятельно разобраться в нем до конца. Во всех восторженных оценках этюда Г. Каспаряна отмечается эта теневая его сторона.
Так мы приходим к одному из важнейших вопросов в эстетике шахматного этюда — к вопросу о трудности решения.