Само собой разумеется, что трудность решения этюда является неотъемлемой особенностью самой природы его. Легко разрешимая загадка, так же как и совершенно неразрешимая, не дает пищи для пытливого ума. Ни бесплодные усилия, ни легкие догадки не являются для него гимнастикой и не содействуют его развитию. Таким образом, возникает вопрос о степени, а еще вернее, о характере трудностей в решении этюда.
Конечно, имеются исключительно трудные этюды, которые должны появляться в печати сразу с подробными комментариями, раскрывающими для читателя все сокровенное богатство их содержания. Ведь так именно преподносятся в шахматных журналах партии мастеров и гроссмейстеров, особенно те из них, которые наиболее глубоки и потому недоступны для самостоятельного анализа. Ясно, что и наиболее трудные этюды требуют при своем опубликовании обстоятельного анализа или, по крайней мере, общей характеристики с намеком, наводящим решающих на «путь истинный». К числу таких этюдов относится и этюд Г. Каспаряна. Несомненно, что подобная форма опубликования «этюдов, которые не решают» — так называл их Н. Д. Григорьев — принесет читателям большое удовлетворение.
Но печатание этюдов с подробными комментариями не может быть правилом и применимо только в особых случаях. Дело шахматной печати в каждом случае находить соответствующий, самый плодотворный способ подачи материала для наилучшего развития шахматного мастерства у читателей. Вообще же этюд для того и существует, чтобы шахматисты решали его самостоятельно.
Какие же трудности должен встречать шахматист при решении этюда? Ясно, что ответить на этот вопрос можно только, исходя из специальной роли этюда в общем развитии шахматной культуры, которая, как мы уже говорили в начале статьи, заключается в обострении комбинационного зрения у шахматистов, в развитии у них творчески смелой, свежей и оригинальной мысли, в посрамлении шаблона и рутины, в раскрытии единства силы и красоты шахматной комбинации.
Не всякая трудность является трудностью комбинационного характера. Для того чтобы до конца осознать предмет своего искусства, мы должны очень ясно представить себе особый характер трудности, отличающий природу этюда от неэтюдной шахматной позиции. В ответе на поставленный вопрос, как в фокусе, отражается видовая особенность этюдной композиции. Вопрос о решении, следовательно, отражает в себе все вопросы, поставленные в нашей статье перед составителями.
На вопрос — любите ли вы этюды? — один из выдающихся современных гроссмейстеров ответил нам: не очень длинные и очень оригинальные. Замечательный ответ! В нем сразу сказалось тонкое понимание самой сущности шахматного этюда. Трудность в отыскании лучшего пути для достижения победы или ничьей, требующая длительного исчерпывающего анализа, когда шахматист пробует на доске и то и это, чтобы выбрать наиболее надежный путь — такая трудность не является для этюда характерной и, более того, не украшает его. Этюдная трудность является не аналитической, а именно идейной, хотя и анализ не может быть безыдейным. Конечно, к решению этюда нельзя приступать без критического обзора позиции, но для того чтобы решить этюд, надо уловить, в чем его соль, его изюминка. Надо как бы предугадать идею этюда, почувствовать ее, пусть еще смутно, не конкретно, но без этой догадки он останется закрытой книгой, которая не откроет своей тайны самому обстоятельному аналитику.
Процесс и результаты тонкого и сложного анализа требуют записей и чрезвычайно трудны для запоминания. Настоящая этюдная комбинация, наоборот, незабываема. Она не может быть забыта потому, что в центре ее яркая, эффектная, выпукло представленная идея, очищенная от всего, что органически чуждо ей.
В этюде Г. Каспаряна №69 чисто этюдные трудности соединятся с трудностями, требующими аналитического исследования и ускользающими из памяти. Нам приходилось видеть, как горячие поклонники этого выдающегося произведения, демонстрируя его, путались в объяснении маневров белого короля, то и дело ошибались и исправляли себя. То же самое нередко случается с композиторами даже тогда, когда они показывают свои собственные сложноманевренные этюды.
Никто не забудет оригинального контрплана черных в этюде Г. Каспаряна, в то время как именно он представляет собой самую сокровенную тайну этой позиции. Забывается длительная осторожность в маневрировании белого короля с целью создания цугцванга для черных. В этом отношении этюд Г. Каспаряна, занявший первое место в первенстве СССР (№67), является более чистым выражением этюдного жанра. Тот, кто знаком с его решением, не споткнется. В нем нет забываемых моментов. Открыв свою тайну, он уже ведет вашу мысль от начала к концу без каких бы то ни было задержек, с возрастающей энергией.
Из особого характера трудности в решении этюда вытекает требование ясности решения. Трудность и ясность здесь не противоречат друг другу, а, наоборот, друг друга обусловливают, как прозрачность и глубина чистого родника. Чистота решения этюда является одним из важнейших условий для полного восприятия красоты комбинации. Как верность идейных вариантов, так и опровержение всех других путей, включая тонкие ложные следы, должны быть предельно убедительны. Никаких недоговоренностей, никаких неясностей — понятно, в пределах, допускаемых современным состоянием теории.
Сложный длительный анализ доказательства негодности всех путей, кроме идейного, утомляет читателя, перегружает его мысль посторонними расчетами. В результате такой работы он утрачивает свежесть восприятия оригинальной идеи, и этюд теряет для него свою прелесть.
Требование чистоты решения имеет прямое отношение к первому правилу производства эстетических ценностей — строжайшему режиму экономии, так как оно тоже имеет целью максимальное прояснение идеи. Как и устранение лишних фигур, утяжеляющих этюд, устранение лишних скучно-длинных, не энергичных вариантов есть в конечном счете один и тот же процесс «отсечения всего лишнего от глыбы, в которой заключена великолепная скульптура».
Отличительной особенностью этюдной комбинации является и то, что, будучи найденной, она предстает перед вашим умственным взором вся сразу. Она охватывается единым взглядом, как нечто цельное и неделимое. Эта цельность комбинации и обусловливает «длину» этюда. Чувство меры и чувство красоты неотделимы. Но «мера длины» этюда не может определяться заранее установленной нормой. Она целиком определяется внутренними потенциальными силами данной комбинации, силами ее саморазвития.
Этюд никогда не покажется нам очень длинным, если все в нем органически связано с главным, причем аргументы и контраргументы не сводятся к вялому спору, а образуют острую полемику. И он никогда не покажется слишком коротким, если решение его потребует неожиданного и резкого сдвига в привычном шахматном мышлении.
Этюды братьев Платовых (№1), Ф. Бондаренко и М. Либуркина (№20), братьев Сарычевых (№15) и некоторые другие — коротки, но у них большая глубина, которая вся таится в одном-двух ходах, и решить их трудно. Разве не стоит такой ход любой десятиходовой комбинации, не требующей для своего решения качественного скачка в развитии комбинационного дарования шахматиста?
Таким образом, художественно полноценный этюд, независимо от количества ходов, никогда не бывает ни слишком длинным, ни слишком коротким. Его «объем» измеряется трудностью комбинационной находки, оригинальностью способа достижения цели.
Очень хорошо, что большинство действительно лучших этюдов последнего времени прошли мимо всех рецептов, сводящихся к формуле: побольше, посложнее, подлиннее. Очень хорошо, что в этих самых блестящих, значительных и наиболее признанных произведениях мы не видим погони за количественными показателями, за поверхностными, чисто зрительными эффектами, за формальными рекордами. В них, наоборот, нам всегда открывается многообразие средств борющейся мысли. Они приносят шахматистам наслаждение творческой борьбы, предлагая им не пассивное любование чем-то готовым или самослагающимся, а труд сотворчества, труд воссоздания этюда, самостоятельного открытия в нем счастливой победной идеи.
Очень хорошо, если уж говорить о сложности, что, вопреки тенденциям сложномеханистическим, в лучших произведениях господствует сложность невидимая, скрытая в глубоких «подтекстах», в силу чего не только не падает, но все более возрастает значение такой предельно выразительной формы, как миниатюра или почти миниатюра, в которой ограниченное число действующих фигур вступает между собой в многосторонне развитые отношения.
Очень хорошо, что авторы действительно лучших композиций в последние годы не ограничивались модными темами, что неизбежно ведет к ремесленничеству. Свободная и безграничная фантазия не укладывается ни в какие рамки и не знает никаких навязчивых идей. Одержимость «позиционной ничьей» и мания «геометрического преследования» не захватила этюд в свое монопольное владение. И динамическая финальная позиция не смогла вытеснить статической, а стала рядом с ней. Шахматная «жизнь» не может ни отвергнуть, ни умалить, ни предпочесть другим ни одной из ситуаций, могущих возникнуть на ее «земле».
О равноправии шахматных мотивов красноречиво свидетельствуют в этюдах последних лет и замечательные матовые этюды, и поразительные позиционные ничьи, и неотразимые. цугцванги, и великолепные комбинации, завершающиеся выигрышем фигуры, и неожиданные победы, достигнутые, наоборот, отказом от уничтожения превосходящих сил противника, и схватки, внутренний смысл которых приводит к систематическим движениям, и сохраняющие первородную свежесть патовые идеи.
И все эти разнообразные этюды, независимо от своей тематики, действуют на нас с одинаково властной художественной силой именно потому, что они соединили в себе силу и изящество, естественность и оригинальность, простоту и трудность, строжайший режим экономии в средствах и богатство содержания. Многообразные мотивы получили равные права на существование именно потому и только потому, что они явились воплощением захватывающей борьбы.
Итак, игра, игра и еще раз игра! Только богатство и оригинальность игры обеспечивает нам возможность открытия на 64 полях шахматного царства всех удивительных его красот и тайн. Таков единственный путь, на котором советские композиторы завоюют себе широкую «аудиторию» и вовлекут в этюдную композицию кадры новых, молодых авторов. Этот путь естественно сближает армию шахматистов с композиторами, потому что на нем в полной мере проявляет себя общезначимая для всех шахматистов коренная, природная функция «шахматной поэзии»: открывать красоту в силе и силу в красоте.
Не стоило, быть может, говорить о нашем предмете так взыскательно, если бы в красоте и силе движений деревянных фигурок не проявляла себя в особой шахматной абстракции красота и сила человеческого ума.
Отряд советских мастеров шахматного этюда — сильнейший в мире — возглавляется рядом ярких, самобытных талантов, каждый из которых достоин монографии. Однако индивидуальные характеристики, творческие портреты не входили в задачу настоящей статьи, цель которой — поставить общие проблемы, существенные для дальнейшего развития советского этюдного искусства в целом.
Само собой разумеется, что мировое первенство советского этюдного искусства отражает превосходство всего нашего шахматного движения, которое в свою очередь является отражением превосходства социалистической культуры над культурой капиталистического мира.
Но время предъявляет новые, повышенные требования. Дальнейшее развитие советского шахматного этюда будет зависеть и от того, насколько глубоко нами будут разрабатываться шахматно-эстетические проблемы.
Споря горячо и страстно, но не утрачивая принципиальной взыскательности, будем доискиваться тайны того, что «является единственно ценным в нашем искусстве, а именно красоты истины».