Критикуемый нами вульгарный метод выражения новых, острых идей чаще всего, хотя и не всегда, свидетельствует о слабой технике композитора, о недостатке мастерства, но он с абсолютной закономерностью вытекает из принципа, согласно которому главное в этюде — особенность позиции, а не борьба. Отдельные удачные этюды того же Симховича или Кляцкина доказывают, что успеха они добивались именно в тех случаях, когда нарушали этот антишахматный и антиэстетический принцип. С другой стороны, сильнейшие мастера этюдной композиции, доведшие чистоту ее формы до совершенства, оказывались такими же неуклюжими строителями, когда отдавали дань экзотическим увлечениям.
Вот поучительные примеры.
В этюде М. Либуркина №29 вы видите чрезвычайно редкое для него и излюбленное у «романтиков» тупиковое положение сдвоенных и даже строенных пешек. Здесь тоже все заранее готово. Слон не может уничтожить белопольных черных пешек. Белый король заблокирован: ему нет выхода к черным пешкам. Мы не рекомендуем читателю утомлять себя 31-ходовым топтанием фигур в блокированной зоне первых двух линий, пока, наконец, в результате бесконечных и скучных маневрирований белые не берут все-таки черных измором и не прорываются королем на отгороженную часть доски.
Немалое количество вычурных позиций составил в свое время Г. Каспарян. Белые пешки в этюде №30, очевидно, двигались не по очереди, а сразу целой шеренгой, иначе им трудно было бы вступить в такие отношения с черными пешками с7 и е7. Но что сказать о черных пешках а2 и h2 и о черных слонах, которые, словно по заказу, заблокировали поля превращений обеих этих пешек? А каково соотношение сил? Два первых грубых хода уступают очередь действию готового механизма, толкающего белого короля по двум симметричным диагоналям посредством сплошных шахов. Позиции королей не имеют друг к другу никакого отношения и сцеплены насильственно, так же как и вступительная игра с заключительной. Типичный механистический этюд!
В этюде №31 Т. Горгиев в нарушение первого правила производства любых эстетических ценностей — строжайшего режима экономии побивает своего рода мировой рекорд. У него на доске 20 фигур (в новой версии 16)! Почти вся эта грандиозная армия стоит в полной неподвижности и смотрит, как белый ферзь матует вражеского короля. Из 17 ходов, которые делают белые и черные вместе, здесь восемь шахов, включая последний матовый, и семь физически единственно возможных ходов черного короля, гонимого ферзем. Промежуточный между шахами ход белым конем угрожает немедленным матом и обязывает черных сразу же взять коня.
Мы принимаем форсированную игру и даже любуемся ею, когда она с удивительной неизбежностью возникает на свободной доске в борьбе между немногими фигурами. Роковая необходимость подвергаться рядовым шахам, двигаться по узкой тропиночке или лестничной клетке, когда вокруг тебя широкие просторы, — в этих случаях сказывается не грубая внешняя сила, а внутренняя закономерность борьбы.
Наглядным примером такого принудительного маршрута на свободном пространстве может служить этюд №40.
Вот каких романтических эффектов можно добиться в миниатюре, когда двигательной силой является взаимодействие фигур!Вынужденный же маршрут в тесноте перенаселенной до отказа доски — какое это непривлекательное зрелище!
Даже не пытаясь разобраться, зачем в этюде Т. Горгиева №31 поставлены на доску 15 статистов, не сомневаешься в том, что художественное выражение этой идеи позволило бы добрую их половину смахнуть с доски. Здесь не видно даже попытки отсечь лишнее от глыбы.
Известны случаи, когда, поддавшись гипнозу моды, и Л. Куббель и сам А. Троицкий высоко расценивали механистические этюды и награждали их высокими призами. Однако у классиков увлечение нездоровой модой сказалось в отдельных ошибочных оценках чужих произведений, своя же рука не поворачивалась для такой безвкусной работы, а если и грешила, то в виде исключений.
Всеобъемлющая фантазия А. Троицкого не могла не заглянуть и в темный уголок им же созданного царства. Но если мы и можем найти у родоначальника нашего искусства некоторое количество искусственных, нехудожественных этюдов, то среди тысячи его произведений процент их ничтожен, и в целом богатейшее наследство А. Троицкого является для нас классической школой в полном смысле этого слова.
Влечение к вычурным идеям и построениям становится порочным, когда оно начинает господствовать в практике композитора и захватывает его настолько сильно, что не эти причудливые произведения оказываются у него исключениями, а, наоборот, среди них подлинно художественный этюд появляется уже как редкость.
Если Г. Каспарян, серьезно переболев «экзотической лихорадой», поднялся на самые вершины шахматного этюдного искусства, то некоторые другие наши товарищи слишком уж глубоко вошли во вкус псевдоноваторства и до сих пор не могут избавиться от пристрастия к диким экстравагантностям.
Это относится к Ф. Бондаренко, который, нередко не справляясь с материалом, оказывается подмятым под него вместе со своей идеей.
Это по-иному относится к А. Гербстману. Автор ряда книг и статей, сыгравших в свое время значительную роль в популяризации советского шахматного этюда, А. Гербстман тем не менее и в своих теоретических позициях и в собственной этюдной практике мечется между двумя направлениями.
Но в первую голову это относится к В. Королькову, который по праву может считаться виднейшим продолжателем дела Ф. Симховича и М. Кляцкина.
Не будем, однако, голословны.
Ф. Бондаренко вздумалось заставить черного короля систематически прятаться за белым слоном от возможных шахов белой ладьи (№32). Оригинальная идея! Но вот беда — лестничное движение двух фигур можно осуществить только в рамках двух вертикалей. Вся же остальная часть доски мешает этой игре в прятки. Что делать с просторами «лишних» 48 клеток, на которые ни в коем случае нельзя выпускать действующих лиц? Проще всего отгородить всю доску от узкой лестничной клетки непролазным забором. Ф. Бондаренко так и поступает. Он вколачивает по линии «с» три белые пешки, две черные — итого пять, к ним на подмогу привинчивает на с5 деревянного конька, и романтическая задача решена. Впрочем, не совсем. Автор замечает, что на другой стороне доски посторонние фигуры, необходимые только для баланса, могут, чего доброго, некстати зашевелиться, и он немедленно воздвигает на линии «f» еще один забор . Теперь все в порядке.
Еще более поражает нас расположение фигур по вертикали в этюде Р. Мандиняна (№33), задавшегося целью пропустить белую пешку сквозь вражеский строй с исходной точки на второй линии до восьмой. Найдена необходимая для этой задачи предварительная перегруппировка белых фигур, но какой ценой обеспечено продвижение пешки «с»: счетверенная (!) черная пешка на линии «b» и замурованные с самого начала обе черные ладьи и оба черных слона. Автору остается только отстаивать это положение как естественное юмористической ссылкой на то, что и в начальной расстановке шахматных фигур ладьи и слоны «замурованы».
В этюде В. Королькова №34 белые фигуры с самого начала запатованы, замурованы, заблокированы. Давка и духота невыносимые. Черные, как и полагается в этюдах этого стиля, грозят матом в один ход. И вот белые фигуры начинают копошиться в своем уголке, тесня друг друга, чтобы сменить одно неудобное положение на другое. Вся эта возня и скученность «оправдываются» в конце концов превращением пешки в ладью вместо ферзя во избежание позиционной ничьей или пата.
Но законодатели новой моды наградили этюд тремя отличиями (!), нашли в нем решительно все, что можно требовать от самого совершенного этюда, и наперебой засыпали его восторженными восклицаниями.
«Великолепный этюд. Модная (!) тема выполнена с исключительной остротой и яркостью» («Задачи и этюды», №6, 1929). «Белые должны превратить пешку в ладью после острой вступительной игры (??), так как черные грозят позиционной ничьей. Такая трактовка «позиционной ничьей», несомненно, проводится впервые. Очень оригинально» («Задачи и этюды», №7, 1929).
И через пять лет, когда уже должен был выветриться угар первых впечатлений, А. Гербстман признает этот этюд «интересным синтезом идей замурования, позиционной ничьей и превращения» («Шахматный этюд в СССР», 1934, стр. 95).
Теперь взгляните на диаграмму №35. С момента появления предыдущего этюда прошло восемь лет, но, как мы видим, в гнетущем положении корольковских фигур не появилось никакого просвета. Единственное, что за эти годы изменилось в лучшую сторону и до неузнаваемости — это… вкус А. Гербстмана, который характеризует этот этюд, ничем принципиально не отличающийся от предыдущего, уже следующими словами: «Сугубо романтическое построение. Положение на диаграмме могло получиться из партии — но как? На доске 19 фигур, из них 6 — на вертикали «h», 5 — на «g», 4 — на «f». Три сдвоенные пешки. Огромный материальный перевес белых. Дикое расположение обоих королей и слона на g3. Очередь хода за белыми, но что сделали, с точки здравого смысла, столь обязательного не только в шахматах, но и в шахматной композиции, черные на своем последнем ходу? Почему они не брали ферзя или ладью на f1 с шахом? Построение хотя и возможное, но совершенно фантастическое. Это — «искусство», шахматная романтика в ее предельном выражении, ведущая в творческий тупик» («Современный шахматный этюд», 1937, стр. 103).
Итак, поворот на 180 градусов.
Но вот проходит еще 14 лет, и А. Гербстман с В. Корольковым в 1950 г. выпускают совместно этюд (№36). И что же? Знакомая картина! Опять те же фигуры в том же углу сплюснуты, как сельди в бочке, и опять должны что-то делать под угрозой одноходового мата. Противоестественность позиции подчеркивается тем, что к концу «партии» не сдвинулись с места пешки «с», «d» и «е». Справедливость требует отметить, что в этом этюде игра более динамична, чем в двух предыдущих, но и здесь прицепная концовка не только не оправдывает замурованного королевского фланга, но еще больше подчеркивает его чрезвычайную искусственность.
И такому этюду приз присуждается (Г. Каспаряном!) уже не в 1929, а в 1950 году!
Значит, есть все основания возвращаться к истокам «романтического» направления.